Если смотреть на карту, Ормузский пролив выглядит невзрачно: узкая полоска воды между Ираном и Оманским полуостровом, в самом тесном месте — чуть больше пятидесяти километров. Но именно сквозь эту горловину ежедневно протискивается каждый пятый баррель нефти, добываемой на всей планете, плюс почти треть мирового сжиженного природного газа. В мирное время здесь не прекращается непрерывный парад из 200–300 судов в сутки — в часы пик танкеры шли почти вплотную, с интервалом в несколько минут.
Сегодня пролив пуст. Страховщики формально не отозвали полисы, но накрутили к ним такие военные надбавки, что судовладельцы предпочитают стоять на якоре и ждать. Несколько коммерческих судов, рискнувших войти в опасную зону, уже получили удары дронами.
Всё началось 28 февраля, когда Вашингтон и Тель-Авив нанесли то, что официально назвали «превентивными ударами» по иранским военным объектам. Уже на следующий день, 1 марта, верховный лидер Ирана Али Хаменеи погиб в результате этих ударов. Тегеран ответил немедленно — и ответил не дипломатическими нотами.
«Готовьтесь к нефти по $200»
Мохсен Резаи — член Совета по определению политической целесообразности, высшего совещательного органа Ирана — объявил в прямом эфире государственного телевидения то, что биржевые трейдеры по всему миру восприняли как объявление войны рынку: торговля через Ормузский пролив прекращается до особого распоряжения.
«Ормузский пролив закрыт. Мы будем атаковать и поджигать каждое судно, пытающееся пройти. Мы также будем атаковать нефтепроводы и не позволим вывезти из региона ни капли нефти», — еще жестче заявил советник командующего Корпусом стражей исламской революции генерал-майор Эбрахим Джаббари в эфире иранского государственного телевидения.
Нефтяные фьючерсы среагировали в ту же минуту — скачок цен стал крупнейшим за четыре года.
Но иранская сторона не ограничилась блокадой. Представитель Центрального командования страны сделал заявление, которое немедленно разлетелось по всем мировым агентствам: цены на нефть не могут и не будут искусственно удерживаться на низком уровне. «Готовьтесь к двумстам долларам за баррель», — сказал он без каких-либо оговорок.
Западные столицы перешли в режим экстренного реагирования. Соединённые Штаты вскрыли Стратегический нефтяной резерв и выпустили на рынок 172 миллиона баррелей — первый транш из обещанных в рамках МЭА 400 миллионов. Германский министр экономики Катерина Райхе публично подтвердила, что Берлин поддерживает «принцип взаимной солидарности» и готов подключиться к скоординированным действиям.
ОПЕК+ собрался на экстренное заседание и проголосовал за повышение квот на март сразу на 206 000 баррелей в сутки. На фоне масштабов кризиса эта цифра выглядит примерно как ведро воды, которым пытаются тушить горящий нефтеперерабатывающий завод.
Хуже, чем в 1973-м. Намного хуже
Чтобы по-настоящему прочувствовать, что сейчас происходит, нужно вернуться к тому, что прежде называлось «крупнейшими энергетическими потрясениями в истории».
Осень 1973 года. Арабские страны — члены ОПЕК в ответ на западную поддержку Израиля в войне Судного дня перекрыли нефтяной кран. С мирового рынка единовременно пропало от 4 до 5 миллионов баррелей в сутки — около восьми процентов тогдашней мировой добычи. Цены за несколько месяцев взлетели почти на триста процентов: с трёх долларов за баррель до почти двенадцати. Американцы часами стояли в очередях на заправках. Европейские правительства вводили запреты на езду по воскресеньям. Японская экономика впервые после войны ушла в отрицательную зону.
Не успел мир отдышаться — в конце 1978 года рванула иранская революция. Снова минус пять миллионов баррелей в день. Рост цен ещё на 182%. А потом, не дав никому опомниться, Ирак напал на Иран, и обе страны одновременно сократили добычу до минимума.
1990 год. Саддам Хусейн вводит войска в Кувейт. С рынка испаряется ещё 4–5 миллионов баррелей. За три месяца цены прибавляют 141%. Когда коалиция под руководством США выдавила иракцев обратно, отступающие солдаты подожгли кувейтские скважины — их тушили почти год.
Каждый из этих кризисов вписан в учебники как образцовая катастрофа. За каждым тянулись рецессии, инфляционные волны, обнищание целых регионов. Но все они меркнут перед тем, что разворачивается сегодня.
Текущее выпадение предложения оценивается примерно в 20 миллионов баррелей в сутки — около 19% всей мировой добычи. Даже если учесть частичное перенаправление потоков через трубопроводы и пропуск отдельных судов ради Китая и Индии, реальный дефицит держится на уровне 15–16%. Это в два с половиной раза жёстче, чем любой из прежних рекордных кризисов.
Азия платит первой
Удар нанесён именно туда, куда и двигалась большая часть ормузской нефти. Около 89% всего потока, шедшего через пролив, предназначалось азиатским покупателям: Китаю, Индии, Японии, Южной Корее. Теперь эти страны лихорадочно ищут замену.
Пакистан спешно перенаправил свои танкеры в обход — через Красное море к саудовскому порту Янбу. Перестройка логистики даётся тяжело: два танкера пакистанской национальной судоходной корпорации застряли у берегов Карачи в ожидании инструкций. Внутри страны цена бензина за считанные дни подскочила на 55 рупий за литр — до 321 рупии, исторического максимума. Бангладеш пошёл ещё дальше и закрыл учебные заведения, чтобы сократить расход топлива и электроэнергии.
Индия распорядилась форсировать производство сжиженного газа на всех НПЗ — про запас. Япония и Южная Корея активировали протоколы чрезвычайного энергетического реагирования. Происходящее напоминает то, как организм реагирует на массивную кровопотерю: сначала страдают периферийные системы, а потом очередь доходит до жизненно важных.
Что говорят эксперты — и почему это страшно
Аналитики JPMorgan провели жёсткий расчёт: если пролив останется заблокированным на 25 дней, крупнейшие нефтепроизводители Персидского залива будут вынуждены сворачивать добычу — не из-за войны, а потому что некуда будет девать нефть: наземные хранилища переполнятся.
Эксперты, опрошенные The Wall Street Journal, дают ещё более тревожный прогноз: при затяжной блокаде цены способны дотянуться до $215 за баррель. Это был бы абсолютный рекорд — причём даже с поправкой на накопленную инфляцию, то есть в реальном выражении дороже, чем когда-либо в истории нефтяной торговли.
Один из немногих, кто пытается сохранять хладнокровие, — авторитетный американский историк нефтяного рынка Дэниел Ергин. По его оценке, мировая энергетическая система сегодня устроена принципиально иначе, чем в прошлые кризисы: сланцевая революция в США дала рынку гибкость, которой не было ни в 1973-м, ни в 1979-м. Это звучит как осторожный оптимизм. Но даже Ергин не берётся обещать, что выход будет быстрым или дешёвым.
Почему на этот раз буфера почти нет
В каждом прошлом кризисе у мировой экономики находился предохранительный клапан. В 1973-м американцы ещё могли быстро нарастить собственную добычу. В 1990-м саудовцы компенсировали кувейтские потери буквально за несколько недель — у них была свободная мощность, которую просто включили. Именно этот резерв раз за разом спасал рынок от окончательного срыва.
Сегодня эта подушка значительно тоньше. Свободных резервных мощностей по всему миру немного. Стратегические государственные резервы — та самая «заначка на крайний случай» — частично израсходованы в предыдущие годы ещё до нынешнего кризиса. Ведущий аналитик Фонда национальной энергетической безопасности Игорь Юшков не скрывает тревоги: если в ходе конфликта пострадают не только судоходные маршруты, но и сама нефтедобывающая инфраструктура — месторождения, трубопроводы, терминалы, — восстановление растянется на месяцы, а не на недели. И никакие стратегические резервы этого провала не закроют.
Поверх всего этого — инфляция, которую центробанки так и не до конца победили, высокие процентные ставки, сдерживающие инвестиции, и геополитическая нестабильность сразу на нескольких континентах. Мировая экономика входит в этот кризис уже уставшей, без привычного запаса прочности.
История говорит: выход найдут. Но цена будет высокой
После каждого из прежних потрясений человечество делало выводы — пусть болезненные, пусть запоздалые, но делало. После 1973-го западные правительства занялись стратегическими резервами и впервые всерьёз заговорили об энергоэффективности. После 1979-го открыли Северное море и начали осваивать Аляску, чтобы больше не зависеть от одного региона. После 1990-го ускорили строительство альтернативных трубопроводов и диверсифицировали поставки так, как никогда прежде.
Каждый раз выход находился. Рынок восстанавливался, цены падали, экономика приходила в себя. Но каждый раз за это платили — рецессиями, безработицей, обесцениванием сбережений, политическими кризисами в самых неожиданных точках мира.
Скорее всего, и сейчас выход найдут. История даёт для этого основания. Но она же, без всяких скидок, напоминает: чем масштабнее разрыв, тем длиннее и дороже дорога обратно.
А разрыв, который разворачивается прямо сейчас, пока весь мир наблюдает за Ормузским проливом, — судя по всем известным меркам, самый большой за всё время, пока человечество качает, перевозит и продаёт нефть.