Александр Орлов — кандидат медицинских наук, терапевт-кардиолог, автор более ста научных публикаций в российских и зарубежных изданиях, лауреат российских и европейских грантов, член Академии функциональной медицины США. Стажировался в берлинском UniHospital Charité, немецком Институте питания в Потсдаме и Erasmus University в Роттердаме. Окончил Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени Павлова с красным дипломом, ординатуру и аспирантуру прошёл в Северо-Западном федеральном медицинском исследовательском центре имени Алмазова. С 2020 года возглавляет медицинское направление сети Клубов Здоровья и Долголетия RODINA — объекты работают в Сочи, Москве, Иркутске, Владивостоке и других городах, при отелях одноимённого оператора.
Александр Викторович, вы начинали как классический кардиолог — в Центре Алмазова, одной из сильнейших кардиологических клиник страны. Что заставило вас кардинально сменить направление?
— Я видел, как на спасение одного пациента уходят миллионы евро — и далеко не всегда это спасение происходит. Мы поддерживали жизнь в телах людей с тяжёлыми сердечными патологиями, вкладывали колоссальные ресурсы, а результат был, скажем так, сомнительным с точки зрения соотношения затрат и качества жизни, которое мы в итоге давали пациенту. И в какой-то момент мне предложили переключиться: заняться поведенческими факторами, образом жизни. Тем, что сейчас называют превентивной медициной. Я понял — вот это и есть будущее. Не лечить то, что уже сломалось, а сделать так, чтобы оно не ломалось. Лет пятнадцать назад это звучало как странная идея на обочине медицины. Сегодня это национальный стратегический приоритет.
В 2024 году «здоровое долголетие» было включено в перечень национальных приоритетов наравне с энергетикой. Вы к этому относитесь как к запоздалому признанию или как к реальному сдвигу?
— Это реальный сдвиг. Хотя история признания получилась довольно характерной для нашей системы. До 20 июня 2024 года классическая медицина в России официально считала превентивное направление, мягко говоря, несерьёзным. Буквально на следующий день — после того как президент включил здоровое долголетие в список приоритетов — те же федеральные научно-исследовательские институты начали срочно создавать у себя соответствующие подразделения. Это забавно, но это и есть реальный разворот: пошли деньги, появились серьёзные люди, которые занимаются направлением системно.
Мы открыли первый Клуб Здоровья и Долголетия RODINA в 2020 году. Нам тогда сверху спустили название — «Клуб здоровья и долголетия» — и мы, честно говоря, сомневались. Вокруг были биохакинг-курорты, велнес-пространства, а мы с «Родиной» и «долголетием». Казалось странным. Через четыре года оказалось, что мы просто оказались раньше времени в нужном месте.
Давайте разберёмся с самим понятием. В чём принципиальная разница между классической медициной и превентивной?
— Это разные философии, которые влекут за собой разные инструменты. Классическая медицина работает с диагнозами. Нет диагноза — нет пациента. Нет пациента — нечего лечить. Логика понятная, но она порождает системную проблему: врач занят человеком тогда, когда что-то уже сломалось. Более того — история болезни пишется не для пациента и даже не для врача. Она пишется для ОМС, для ДМС и, как я говорю не без горькой иронии, для прокурора. Задача системы — чтобы пациент умер от того, от чего его лечили, а не от чего-нибудь другого. Всё по плану.
Наша философия строится на другом фундаменте. Мы воспринимаем старение как патологический процесс. Организм разрушается по мере движения по оси времени — это ненормально, это болезнь. И её нужно лечить. Причём задолго до того, как в медицинской карте появится хоть один диагноз.
Это звучит убедительно в теории. Насколько это реализуемо в клинической практике?
— Вполне реализуемо, потому что у нас есть конкретные точки входа. Практически ни одно социально значимое заболевание — сердечно-сосудистое, онкологическое — не возникает внезапно. Оно годами идёт по неправильным рельсам, и у этого пути есть контрольные точки, которые медицинской науке прекрасно известны. Проблема в том, что эти состояния не классифицированы как болезни — значит, система ими не занимается. Нет диагноза, нечего лечить. Мы работаем именно в этом промежутке — до диагноза.
Возьмём крайний пример — трансплантацию сердца. Если пациенту 85 лет, вероятность того, что комиссия его отберёт для операции, крайне мала. Если 35 — несравнимо выше. Почему? Потому что система ориентируется на паспортный возраст: статистически в 85 помирать «положено», в 35 — нет. Превентивная медицина предлагает выйти из этой логики и поставить другой вопрос: а что если каждому из нас положено жить до 120?
Тогда возникает встречный вопрос — а есть ли вообще биологический потолок продолжительности жизни?
— Честный ответ: мы его пока не знаем. Цифра 120 лет взялась из теломерной теории старения: учёные измерили длину теломер — концевых участков ДНК, которые укорачиваются при каждом делении клетки, — и высчитали отсюда потенциальный ресурс организма. Получилось около 120 лет. Но это одна из сотен теорий. Почему их столько? Потому что чем глубже мы погружаемся в механизмы работы организма, тем больше возникает гипотез о том, как он ломается. Изучение одного механизма даёт одну теорию, изучение другого — теорию, нередко противоречащую первой. Предсказать, по какому именно пути пойдёт старение в конкретном случае, пока невозможно. Отсюда и вывод, который я разделяю: никакой универсальной таблетки от старения не будет. Организм слишком сложен для одного решения.
Наиболее убедительной сегодня считается концепция инфламейджинга, которую сформулировал итальянский учёный Клаудио Франчески. Суть в том, что остатки отмирающих клеток, накапливаясь в организме, вызывают скрытое, постоянно существующее воспаление — медленный пожар, который человек не чувствует, но который методично разрушает системы. Вот с этим воспалением и можно и нужно работать.
У вас есть собственные данные о биологическом возрасте?
— Конечно. Последний раз, когда замерял — полгода назад — биологический возраст оказался на восемь лет меньше паспортного. При этом я честен: биологическая система очень сложна, и измерить её со всех сторон пока нет возможности. Мы не можем залезть внутрь клетки и напрямую замерить активность митохондрий. Всё, что мы измеряем — это отражение внутренних процессов снаружи. Поэтому восемь лет — хорошая оценка, но не окончательная истина.
Расхожий тезис: на здоровье влияет 20% генетика и 80% образ жизни. Это точная цифра?
— Примерно так. Эпигенетика — наука об управлении активностью генов — говорит, что генетика определяет нас примерно на 20%, всё остальное — образ жизни, среда, терапия. Это означает, что человек, которому в генетической лотерее не повезло, всё равно имеет реальный шанс дожить до ста лет. И наоборот: тот, кому повезло, вполне может растерять этот запас прочности по дороге.
Показательный пример — Жанна Кальман, француженка, дожившая до 122 лет. Она говорила, что никогда ни о чём не беспокоилась, жила для себя и чувствовала себя комфортно. Но если мы все начнём ни о чём не беспокоиться, это не значит, что мы все доживём до её возраста. Тем более что ни один из 68 прослеженных её родственников не дожил даже до ста. То есть её долголетие — это уникальная комбинация факторов, а не наследственная программа.
Если сформулировать систему — те три-четыре вещи, которые реально влияют на продолжительность жизни — как она выглядит?
— Начну с питания — это номер один. Доказано абсолютно точно: высокоуглеводная диета, то есть избыток простых углеводов — глюкозы, фруктозы — снижает вероятность долголетия. Из того, что работает: интервальное голодание. Но не в мучительном режиме с пророщенными зёрнами и подсчётом каждой калории. Достаточно простого правила — не есть после четырёх вечера. Психологически это работает лучше любых диет: когда вопрос закрыт жёстко — до утра еды нет, и всё — ты не сидишь рядом с людьми, которые едят, и не мучаешься выбором. Нет ни зёрен, ни гамбургеров — вода и всё. Намного проще, чем постоянный выбор.
Второе — физическая активность. Здесь я люблю приводить результат одного нашего старого исследования — ещё до эпохи смартфонов мы вешали на испытуемых трёхосевые акселерометры и неделю отслеживали, кто как двигается. Выяснилось, что больше всего выигрывают те, у кого нет личного автомобиля: они просто вынуждены ходить — утром на работу, вечером домой. И это стабильно работает лучше большинства фитнес-программ. Суть не в том, чтобы бегать марафоны, а в том, чтобы двигаться каждый день. Люди, которые занимаются физкультурой, — это не просто люди, которые занимаются физкультурой. Они по-другому думают. Это осознанное отношение к себе, и для нас это принципиально важно.
Третье — тотальная персонализация на основе индивидуальных данных в динамике. Когда пациент приносит свежие анализы, первое, что я прошу, — анализы десятилетней давности. Мне нужно понимать, каким был этот организм, когда человек был молодым. Лабораторная норма — это статистика среднестатистического человека в среднестатистических значениях. Возьмите тиреотропный гормон: референсный диапазон разделяется на порядок в зависимости от того, какое руководство вы читаете. Это не очень точный инструмент. Нам нужно прицеливаться к конкретному человеку, а для этого нужна его собственная история.
Наша идеальная цель — выстроить работу так, чтобы я мог закрыть в карте фамилию, имя, дату рождения и не понимать, сколько лет этим анализам. Чтобы параметры были стабильно хороши независимо от паспортного возраста.
Вы много говорите о превентивной медицине в корпоративном контексте. Почему это вопрос бизнеса, а не только личного здоровья?
— Потому что большинство серьёзных бизнесов держится на конкретных людях. Те, кто строил компании в начале двухтысячных, сейчас входят в возраст 50–55 лет. И начинают болеть. Топ-менеджмент, ключевые специалисты — они стоят на пороге того же возраста. Ни один инвестор не хочет, чтобы его команда принимала ошибочные решения из-за того, что не высыпается, выгорела или физически не вывозит нагрузку. Это управление рисками — в прямом смысле. Это к нам.
Ко мне приходит молодой топ-менеджер. Работает по 16–18 часов, один выходной в неделю, давно не был в отпуске. Что ему скажет классическая медицина? «Иди отдохни, не работай так много». Он поблагодарит и уйдёт. На этом всё. Нам же важно понять, на какой стадии он находится, провести диагностику, поддержать его там, где это реально возможно, и договориться об изменениях, которые он реально способен выдержать. Не героическое затягивание поясов на три недели с последующим срывом — это нам абсолютно неинтересно. Нам интересен устойчивый результат.
Как вы выстраиваете эти договорённости?
— Уместен торг. Это принципиальная позиция. Инструментов для поддержки здорового долголетия огромный спектр: если кому-то нравится квашеная капуста и баня — прекрасно. Кому-то нравится бегать, заниматься греблей, практиковать интервальное голодание — тоже хорошо. Мы не навязываем единственно верный путь, мы выбираем из того, что человек реально готов делать.
Если пациент говорит: «По пятницам хожу в баню и пью с друзьями» — окей. Иди в баню, пей с друзьями. Давай только сначала обследуем тебя, чтобы понять, что там происходит. А вот здесь мы меняем, и вот это убираем — работаем с наиболее рисковыми факторами постепенно. Сначала грубая шкурка, потом всё мельче шлифуем, пока не вырабатывается набор устойчивых привычек. А потом просто берём и регулярно мерим. Смотрим срезы. Работает.
Давайте поговорим о сне отдельно — судя по всему, это сейчас одна из ключевых жалоб. Мы видим огромный запрос на восстановление — люди жалуются не просто на усталость, а именно на качество сна: плохо засыпают, просыпаются ночью или встают утром с ощущением, что вообще не отдыхали. Трекеры и умные кольца это фиксируют, и все начинают смотреть на фазы сна, прежде всего на глубокую фазу. С чем это связано и что с этим реально можно сделать?
— Связано это не только с ростом уровня стресса. Главный фактор — объём информации, с которым сталкивается современный человек. Полтора века назад базовым источником информации была газета — пара строчек за утренним кофе. Сейчас этот объём вырос на много порядков. Мозг обязан всё это обрабатывать, причём делает это некритично — воспринимает любой поток, который ему подают. Даже когда вы просто листаете чужую жизнь в соцсетях, не испытывая к этому никакого интереса, мозг анализирует, делает выводы, расставляет оценки. Без остановки.
Сон — первый и наиболее очевидный маркер перегрузки нервной системы. Это сложный нейропроцесс, для реализации которого должны совпасть десятки условий: освещённость, температура и влажность в комнате, время последнего приёма пищи, отсутствие экранов перед сном. В современных условиях это совпадение всё реже происходит само по себе. Добавьте сюда невозможность остановиться: 30 лет назад, если человек плохо спал ночь, у него была возможность лечь пораньше или выспаться в выходные. Сейчас это редкость — потому что все несутся в направлении, которое кажется им важным, и не останавливаются.
Поэтому один из ключевых запросов в наших отелях — просто приехать и выспаться. Звучит просто, но за этим стоит медицинская задача. Обычно человек начинает по-настоящему отдыхать только к концу первой недели: нужно время, чтобы остановить разгон. Пользуясь инструментами превентивной медицины — гипокситерапией, биоакустическими методиками, магнитотерапией — мы можем сократить этот период до полутора-двух дней.
Вы упомянули гипокситерапию. Как она работает на практике?
— Это управляемое снижение концентрации кислорода с последующим повышением. Организм реагирует на кратковременную гипоксию примерно так же, как на подъём в горы: активируются компенсаторные механизмы, тренируются митохондрии — энергетические станции клеток. Методика хорошо зарекомендовала себя в реабилитации после COVID-19 — вошла в официальные протоколы — но мы используем её значительно шире: для снижения веса, нормализации сна, подготовки к интенсивным нагрузкам.
На практике это выглядит так: пациент садится в удобное кресло — мы поставили косметологические кресла, чтобы действительно было комфортно. На него надевается маска от аппарата. Одновременно включается биоакустическая терапия: аппарат считывает электроэнцефалограмму и моделирует звук таким образом, чтобы перевести волновую активность мозга в состояние, близкое к медитации. Параллельно — капельница с необходимыми нутриентами и массаж ног. Четыре воздействия в единицу времени.
Это не просто экономия времени — это улучшение результата: в состоянии гипоксии организм лучше воспринимает ряд препаратов, а мозг в изменённом состоянии менее сопротивляется внешним воздействиям. После сеанса человек встаёт перезагруженным — и идёт на встречу, принимает решения с другим качеством.
Мы как раз видим эту же логику в аппаратной косметологии — смещение от лечения к поддержанию и профилактике. Крупные корпорации начинают создавать внутренние wellness-зоны с диагностикой и аппаратными методиками прямо в офисах. Офисы Avito выделили под такое пространство порядка 300 квадратных метров, Росатом и ряд других структур делают это уже более системно. Это разовые эксперименты или устойчивый тренд?
— Это тренд, но в самом начале пути. Разрыв между теми, кто понял, и теми, кто ещё нет, огромен. Сама логика неизбежна, потому что экономика её поддерживает: работоспособный, здоровый сотрудник — это производительность, меньше больничных, лучшие решения, конкурентное преимущество. Проблема в том, что пока это не переведено в цифры, которые директор по персоналу может положить на стол совету директоров.
Есть давние, но наглядные исследования: курящие сотрудники берут больничных листов существенно больше некурящих. Это кто-то посчитал — и это уже влияет на политику найма в ряде компаний. Когда так же посчитают экономику от системной профилактики выгорания и превентивных программ — картина изменится.
У нас уже есть живой пример. В этом году мы открываем Клуб Здоровья во Владивостоке, в здании бизнес-резиденции «Родина Резидент» на мысе Бурный. Первый корпус — офисы, второй — оздоровительный центр. Наличие этого центра в том же здании стало одним из ключевых аргументов для арендаторов при выборе офиса. Компании переводят во Владивосток сотрудников — город становится одним из ключевых экономических центров страны — и им важно обеспечить этим людям работоспособность на длинной дистанции. Брать новых специалистов сложно: рынок труда проседает. Вырастить замену компетентному сотруднику стоит дороже, чем поддерживать его здоровье.
Трекеры, умные кольца, непрерывный мониторинг — насколько это реально работает, а не просто создаёт иллюзию контроля?
— У трекеров есть реальная слабость и реальная сила. Слабость — точность: и алгоритмы замера, и аппаратная база уступают клиническим исследованиям. Сила — в том, что они находятся с человеком постоянно и фиксируют данные непрерывно. Раньше единственным местом, где можно было серьёзно изучить свой сон, была полисомнографическая лаборатория — дорогостоящее оборудование, медицинский центр, искусственная обстановка, которая сама по себе влияла на результат. Сейчас человек кладёт рядом телефон или надевает кольцо — и уже получает какую-то картину. Это фундаментальный сдвиг в осознанности.
Кроме того, трекеры решают важную медицинскую проблему: люди врут. Говорю без осуждения — это просто факт. Утверждают, что почти не едят мучного, что занимаются спортом три раза в неделю, что практически не пьют. Данные об активности, пульсе в покое, вариабельности сердечного ритма не врут. Для нас это очень ценно.
Будущее — в интеграции: когда данные трекера, лабораторные показатели, история наблюдений и ИИ-аналитика соединяются в единый профиль, мы получаем возможность видеть человека целиком. Уже сейчас существуют приложения, которые с высокой точностью определяют калорийный и нутриентный состав блюда по фотографии. Это первые шаги к объективной оценке образа жизни в реальном времени.
Вы упомянули искусственный интеллект. Это реальный инструмент для превентивной медицины или пока красивая идея?
— Реальный, но мы в самом начале. Главная задача ИИ здесь — не замена врача, а работа с объёмом данных, который врач физически не в состоянии обработать. Нам нужно быть с пациентом виртуально каждый день: анализировать поток данных от трекеров, сопоставлять его с лабораторными показателями, с историей наблюдений, с контекстом его жизни. Для этого нужен кто-то, кто будет вывешивать красный флажок — причём не нам, а самому пациенту. «Обратите внимание». И у пациента должен быть понятный алгоритм интерпретации: выпил лишнего, плохо спал — трекер тревожится — это нормально, это преступление и наказание. Но если ты вёл правильный образ жизни, а показатели ухудшились — вот тогда сигнал реальный, и это уже к нам.
Я своему руководству так и говорю: к моему собственному интеллекту мне очень не помешал бы искусственный — не вывожу. Это не преувеличение. Готового решения у нас пока нет, мы ощупываем это в рамках проектов. Но понимание, что именно там будущее — есть.
Как вы оцениваете объём рынка превентивной медицины в России — это большой рынок или нишевая история?
— Это зависит от того, что включать в периметр. Если понимать превентивную медицину широко — как я её и понимаю — туда входит фитнес-индустрия, производители нутрицевтиков и биодобавок, рынок трекеров и умных устройств, сети бань и термальных комплексов, оздоровительный туризм, рестораны с правильным питанием, корпоративные программы здоровья. Это совокупный рынок с многомиллиардными оборотами. Бани — совершенно наша тема: в Москве строится масса банных проектов, в Сибири это вообще культурный код. Фитнес активно развивается, причём появились доступные игроки в массовом сегменте.
Если же брать только профессиональную медицинскую превенцию — врачебные программы, персонализированные протоколы, клиники вроде наших — доля пока очень мала. Один процент активных потребителей от всего населения — и то, наверное, оптимистичная оценка. Осознанная превенция — это пока удел тех, кто, во-первых, понял, что здоровье является их личной ответственностью, а во-вторых, располагает на это ресурсами.
Почему так медленно? Информации о здоровом образе жизни сейчас больше, чем когда-либо.
— Потому что для большинства людей врач — это последнее, куда они пойдут. Когда уже совсем нет вариантов, человек сначала сходит к кому-нибудь другому, попробует народные средства, послушает советы в интернете — и только потом к врачу, потому что это значит, что всё совсем серьёзно. Особенно это касается мужчин. Женщины хотя бы привыкли ходить к профильным специалистам — хотя бы в рамках наблюдения беременности. А мужчин спросишь: когда последний раз сдавали анализы? Отвечают: «Я мужик, к врачу не пойду». Это рождает — как бы ни звучало — избыточную смертность.
Система страховой медицины здесь не помогает?
— Страховая медицина выстроена по логике «заболел — лечись». Она сформирована экономически: системе нужны больные, а не здоровые. Есть такое историческое предание о китайских врачах, которые получали деньги до тех пор, пока пациент был здоров, а когда он заболевал — переставали получать. Их задача была — не допустить болезни. Это экономически правильная конструкция с точки зрения результата. Мы ушли в противоположную сторону.
Мы сейчас прорабатываем с рядом страховых компаний совместные модели — полис наоборот: не «заболел — лечись», а «чтобы не заболел». Чекап, консультация, сопровождение. По себестоимости такой полис мог бы стоить порядка 50 000 рублей. Для топ-менеджера с соответствующим доходом это разумная сумма, если это означает реальное сохранение его работоспособности. Проблема в том, что пока никто не посчитал эту экономику в цифрах, которые можно было бы предъявить. Как только посчитают — рынок сдвинется.
Биохакинг — это реальный инструмент или красивая упаковка для состоятельной аудитории?
— Биохакинг как явление родился не из медицины. Он родился из запроса. Людям нужно было где-то получить ответ на вопрос о здоровом долголетии, а ни классическая российская, ни американская, ни европейская медицина им ничего не предлагали. И люди начали сами читать научные статьи, экспериментировать, делиться опытом. Это закономерная реакция потребителя на отсутствие предложения.
Это и хорошо, и опасно. Хорошо — потому что появился запрос и осознание. Опасно — потому что поле быстро заполнилось людьми без медицинского образования, которые пытаются на этом подъёме заработать. Нутрициологи без диплома, коучи по «протоколам долголетия» — они могут дискредитировать направление, которое мы строили пятнадцать лет. Хорошо, если такой специалист хотя бы не навредит — посоветует что-то разумное по питанию. Но нередко люди с этими запросами остаются беспомощны, потому что серьёзная медицина им ответить не может: нет диагноза — нет разговора.
Что касается инструментов — многое из того, что относят к биохакингу, вполне доказательно и реально работает. Интервальное голодание, гипокситерапия, контрастные температурные воздействия — это не новинки, это давно существующие методики с накопленной доказательной базой. Просто их переупаковали и продали под новым названием. Баня — это та же превентивная медицина, только без биохакерского ценника.
С какого возраста вообще нужно начинать думать о превентивной медицине?
— С минусового. Здоровье женщины до и во время беременности — это уже превентивная медицина для будущего ребёнка. Эпигенетика говорит нам, что внутриутробная среда влияет на активность генов в течение всей жизни человека. Педиатрия занимается превенцией — у неё просто свои протоколы.
Если говорить об активной персонализированной работе с собственным здоровьем — я бы сказал, с двадцати лет. Именно тогда появляются первые настоящие сверхнагрузки: институт, начало карьеры. Организм начинает работать с повышенным расходом ресурсов, а осознанной поддержки нет. Тот же магний активно тратится при интенсивных нагрузках — почему мы не думаем о том, что его нужно восполнять? Беременным женщинам назначают железо, потому что они работают за двоих. Если человек тренируется или работает в напряжённом режиме — он тоже тратит ресурсы выше среднего. Логика та же самая.
При этом я не разделяю страх перед тем, что в 45–50 «поезд ушёл». Поезд не ушёл — просто это уже скорее не превенция в чистом виде, а классическая профилактика, которая тоже работает. Просто чем раньше начинаешь, тем дешевле обходится. Во всех смыслах.
Как будет выглядеть медицина через 10–15 лет? Кто станет главным — врач, алгоритм или сам пациент?
— Пациент. Парадигма «за моё здоровье отвечает участковый терапевт» уйдёт — система не справится с объёмом персонализированных задач никогда. Придёт понимание: это моя ответственность, мои данные, мой выбор.
Носимые устройства будут давать объективную картину 24 часа в сутки. ИИ будет анализировать этот массив и сигнализировать раньше, чем симптом стал заметен самому человеку. Врач будет интерпретировать и принимать решения — его роль не исчезнет, а изменится: из человека, который ставит диагнозы, в человека, который управляет системой данных и выстраивает персональную стратегию. Единый государственный реестр медицинских данных уже существует — данные из частных и государственных клиник передаются через закрытые каналы Минздрава. Это фундамент.
Генетика подтянется на более высокий доказательный уровень. Мы давно знаем, что гены долгожителей существуют — но их так много, и в каждом конкретном случае загорается такой разный набор, что сформулировать универсальный рецепт невозможно. Думаю, что в ближайшие 10–15 лет мы научимся понимать, какие именно факторы в каждом конкретном случае являются ключевыми. И тогда у каждого человека будет свой чёткий протокол: какие нагрузки, какие параметры контролировать, что принимать, что исключить.
Ключевые причины смерти сегодня — сердечно-сосудистые и онкологические заболевания — будут решены и отойдут на второй план. Потому что в их корне лежат одни и те же механизмы, и мы к ним всё ближе. На первый план выйдут другие проблемы.
Какие?
— Морально-этические. Я совершенно серьёзно. Долголетие хорошо тогда, когда вокруг тебя есть люди. Похоронить собственных детей и внуков, и продолжать жить — это не то, к чему большинство людей стремится, когда мечтает дожить до ста двадцати. Возникнут вопросы, которые медицина не решает: что делать с пенсионными системами, если люди работают до девяноста? Как выстраивать общество, в котором четыре поколения одновременно живут активной жизнью? Как справляться с одиночеством в долгой жизни?
Наша задача — маленькая и конкретная: обеспечить человеку здоровое долголетие. А что с этим долголетием делать дальше — это, слава богу, уже не к нам.